«Иду» начинается не с цели, а с факта: «Стою. / Смотрю. / Ничего / Не меняю». Потом: «Свет есть. / Тень есть. / Шаг сделан. / Следа нет». В раннем буддизме такая простота очень близка практике прямого знания действия: когда идёшь — знать, что идёшь; когда стоишь — знать, что стоишь. Не требуется ещё один внутренний персонаж, который должен постоянно объяснять, кем он становится благодаря каждому шагу.
Фраза «Я здесь. / И всё. / Я здесь. / Иду» поэтому звучит двусмысленно. На обычном уровне «я» остаётся удобным словом. Анатта не запрещает говорить «я иду». Она указывает, что при поиске постоянного владельца движения находятся только обусловленные процессы: намерение, ощущение тела, восприятие, сознание, сам шаг. Арахант продолжает пользоваться обычной речью, но больше не строит из неё сущность.
«Кто ушёл — / Тот ушёл» добавляет аниччу — непостоянство. Уход не обязан превращаться в новый рассказ о себе. Город спит и живёт, день проходит, ночь идёт. С точки зрения араханта путь не ведёт к более настоящему «я». Идти можно без проекта стать кем-то. Поэтому финальное «Иду» — не обещание будущего освобождения, а действие, уже освобождённое от лишнего владельца.